Когда Александр Зиновьев был еще жив и уже в Москве, я раздумывал: не написать его некролог и не послать ли ему, спросить мнения? Человек он был настолько чрезвычайный, что мог бы и восхититься. Мог бы и смертельно обидеться и рассвирепеть: с ним никогда заранее не знаешь, чего ожидать.
В первый раз я увидел, как профессор Зиновьев рассвирепел, когда я осторожно заметил в одной компании, что нынче (дело было летом 1990-го года) в России очень популярным стало сочинение Александра Кабакова про гражданскую войну в Москве (киносценарий был напечатан в 1988 в "Искусстве кино", кажется.). – "Да что этот Кабаков понимает!! – взорвался Зиновьев, - Это отвратительная литература!"
Только что закончилась грандиозная книжная выставка в Женеве, на которой в том числе была выставлена советская литература, а бочком – и антисоветская, представленная Александром Зиновьевем. Точно также – бочком – он сидел и в президиуме университетской встречи, куда его настойчиво усадил женевский профессор Нива, знаменитый русист: по левую руку от профессора сидели пятеро советских знаменитостей, а по правую – Александр Зиновьев, создававший этой пятерке одинокий и мощный контрбаланс.
Вернусь – кругами – назад. В начале 80-х я рассказывал моей английской приятельнице Джейн, московской переводчице, как меня перевернул "1984" Оруэлла. – "Это давно устаревшая книга, самое современное о социализме это "Зияющие высоты" Александра Зиновьева", - возразила Джейн. Но, увы, Зиновьев и его "Высоты" были где-то очень далеко…Профессора Зиновьева я видел в начале 70-х в Московском Университете, на философском факультете, где я начинал студентом. Мне смутно помнился широкоплечий и очень порывистый человек, которого я видел урывками на переменах. Он был знаменитый логик, специалист по философии науки. Спустя несколько лет, уже в Ленинграде по обрывочным "Голосам" я ловил новости о том, что он написал этот, мгновенно ставший знаменитым, роман, что у него крупные неприятности, что, наконец, его выслали в Германию. Оттуда сведения были смутные, ясно было только то, что Александр Зиновьев стал одним из самых громких имен советской эмиграции.
"Напиши обязательно Зиновьеву письмо, вырази ему почтение от советских читателей", - напутствовали меня друзья, когда я впервые поехал в Швейцарию в 1988 году. Мюнхенский адрес А.Зиновьева нашелся легко, я действительно ему написал и, к моему удивлению, получил от него быстрый и формальный ответ, где он предлагал зайти к его лозаннскому издателю, сербскому эмигранту Владимиру Дмитрие’вичу, и взять в подарок несколько его книг. О, как я вез их потом потаенно через таможню! Наверх сумки, где были спрятаны недозволенные книги, я положил пакет видеокассет, которые легко позволил таможенникам присвоить; дальше рыскать они не стали.
Спустя несколько месяцев я вдруг вынул из почтового ящика еще одно письмо от Александра Зиновьева. Это был самый обычный почтовый ящик в самом обычном ленинградском доме. Но в нем было письмо от самого Зиновьева! Я чувствовал себя так, как будто получил письмо прямиком от Александра Герцена, из 19 века. Содержание краткой записки меня тоже потрясло. Зиновьев сообщал, что мои рукописи, которые я имел наглость ему послать вместе с почтительным швейцарским письмом, он переслал, вроде бы, в "Континент", и что рекомендовал их к изданию, но беда в том, что именно его рекомендация, скорее всего, закроет путь к публикации. Собственно, так оно и случилось, но тогда я еще недоумевал.
Тем временем, друзья, что некогда напутствовали меня писать Зиновьеву, тоже стали корчить мину: мол, отошел Зиновьев от ценностей демократии, исписался. Повсеместно среди интеллигенции поднимался против Зиновьева ропот: он изменил демократическим и либеральным идеалам, он просто черти-что пишет! Стал восхвалять Сталина, коммунизм, перестройку назвал "катастройкой" и тому подобное. Зиновьев написал серию убийственных книг про западную жизнь, - его перестали публиковать и на Западе. "Только в Италии еще печатают", - грустно говорил он. – "Почему в Италии?" - удивлялся я. – "В Италии ситуация похожа на русскую, такая же неустойчивая", - объяснял Зиновьев.
Этот разговор состоялся весной то ли 97-го, то ли 98-го года, когда Зиновьев приехал читать публичные лекции в Петербург. Представляете потрясение: по обычной питерской радиоточке услышать, что в Обществе "Знание", что на Литейном, профессор Зиновьев читает лекции о современном положении в России. Все так: платишь десятку, идешь слушать Зиновьева. Серию лекций ему организовали питерские коммунисты, люди с невзрачными и помятыми физиономиями, с потаенным напряжением. Зиновьев изредка на них нервно косился, как бы сам себе не веря, куда его завели идеологические страсти.
Он уже наметился переезжать обратно в Россию. Ему обещали восстановить квартиру в Москве, работу в Институте Философии. - А что Германия? – "На что жить? – спрашивал риторически Зиновьев, - Я ведь оформлен предпринимателем, писателем, пенсии мне не положено, выплаты за квартиру огромные, книги почти не издаются, картины не выставляют. Дочка останется там, она замуж вышла недавно. За немца, к сожалению. Ей еще повезло: там ведь трудно хорошего человека найти" - "Как будто в России легче", - возразил я. Зиновьев хохотнул.
Мы сидели в буфете Общества "Знание" и пили чай с пирожными. Профессор угощал. Правда, сначала он спросил о ценах: "Я не понимаю в русских деньгах, это сколько будет на марки?" Я перевел, выходило, что пирожные по полмарки, а чай по четверти. Зиновьева это воодушевило: "Ну, эти деньги у меня найдутся". Зато у меня от этого признания мороз по коже пробежал. Впрочем, тогда у меня самого денег не нашлось бы и на этот скудный чай.
В 1984 году (настоящем, не оруэлловском) Светлана Аллилуева, дочь Сталина, неожиданно для всех вернулась в Советский Союз. Парижская "Русская Мысль" взяла у Зиновьева интервью на тему, не хочет ли он тоже вернуться в СССР? Зиновьев отвечал эмигрантам: хочу, но не вернусь. Ибо – объяснял Зиновьев – для русского человека хотеть сделать что-то и намереваться это сделать – совершенно разные вещи.
В этой фразе – ключ к пониманию профессора Зиновьева. На первый взгляд простую до банальности фразу, он, как энтомолог бабочку, пригвождает булавкой, вскрывает, демонстрирует ее абсурд или многосмыслие. Этот вывернутый, как рукавицу, смысл он сует вам под нос и предлагает: любуйтесь дивным творением парадокса.
Навлекая на себя гнев патриотов, предположу: мне сильно сдается, что неумеренная любовь Зиновьева к Советскому Союзу (естественно, только после того, как последний испарился) – это безутешная скорбь зоолога по почившей уникальной особи. Именно так он и называет одну из своих книг: "Крах великого эксперимента". Кстати, именно там он высказал мысль, которая поначалу меня шокировала, а именно, что к 1937 году в СССР установилась подлинно народная власть. Но разве не так? Бесконечная ротация номенклатуры за счет подъема к управлению совершенно дремучих слоев народа, сам так называемый "культ личности" - разве это не есть подлинно народная диктатура? Только кто сказал, что диктатура народа – это что-то разумное и человеколюбивое?
Мы все выучили, что коллективизация – это истребление созидательных сил крестьянства. - "Спасибо коллективизации", - говорил Зиновьев в одном из интервью. Если бы не она и не вызванный ею голод, не пришлось бы ему спасаться в городе. Не стал бы он студентом, а затем и профессором философии, вечно бы ему гнить в деревне.
Парадокс - это удел не только мысли, но и личной судьбы философа Зиновьева. В самом конце 30-х годов, студентом, он начал готовиться к реальному покушению на Сталина. Его арестовали, но присудили к какому-то несерьезному сроку, кажется, годам к трем: на фоне разоблачений вымышленных заговоров и обязательных расстрелов участников, чекисты не понимали, что делать с настоящим покушением. С началом Отечественной войны врага народа Зиновьева освободили и направили – куда бы вы думали? В летное училище! Чтобы легче было к врагу перелететь?! Зиновьев стал летчиком, получил награды. К немцам он не перелетел.
К немцам его выгнал Советский Союз в 1978 году. Зиновьев с триумфом объехал Европу. Особенный успех, как он рассказывал, имел в Испании. По телевидению он рассказал о подготовке покушения на Сталина. Ультралевые и баски были в восторге: они приветствовали собрата-террориста, готового низвергнуть тирана.
Одна из самых знаменитых зиновьевских книг той поры – "Гомо Советикус". Кто же является предметом изучения, опытным образцом для ученого Зиновьева? Разумеется, сам профессор Зиновьев. Сквозной сюжет книги – допросы Зиновьева в иммиграционной службе, где немецкий бюрократ пытается понять, не является ли Зиновьев советским агентом? – "Разумеется, я – советский агент", - настаивает Зиновьев (то ли персонаж, то ли автор). Немец не верит и подозревает подвох: "Вы пытаетесь скрыть, что вы – советский агент, заявляя, что вы – советский агент". На протяжении всего повествования герой (и автор) наблюдает стройку века под окном, теряясь в догадках: храм ли это будет, университет ли? Последние строчки повести приносят чудовищную развязку - стройка закончена и появилась вывеска: БАНК.
Квадратно-гнездовая жизнь и квадратно-гнездовое устройство мозгов представали перед Александром Зиновьевым то как советизм, то как "западнизм". Либеральные писатели, шарахнувшиеся от Зиновьева в последние годы, демонстрировали тот же квадратный склад ума. Формат квадратов и размер гнезд были разными. Неизменным оставался "глобальный человейник". - "Вы думаете, что советский человек живет, стоя на коленях? - спрашивает персонаж Зиновьева. – Ни в коем случае, никто ему не позволит такой вольности. Мы живем по стойке смирно и с выпученными глазами", - примерно так написано в "Гомо Советикус".
Со временем пришло печальное понимание, что Запад – это тоже "стойка смирно". Во второй половине 80-х тогдашний французский министр иностранных дел собирался встретиться с Горбачевым. Зиновьева пригласили проконсультировать министра перед исторической встречей. Зиновьев рассказывал: "Я объяснил министру все, как я понимаю ситуацию, как понимаю Горбачева. Министр был в восторге и спросил меня, что, в благодарность, он может для меня сделать. Я ответил: это очень просто. Скажите Горбачеву, что со мной полностью согласны в оценке ситуации. Министр замахал руками: что вы, что вы, только не это".
Александр Зиновьев обладал чрезвычайно редкой способностью: видеть не то, что хочется, а то, что есть. Это безумно раздражало, меня в том числе. В тот декабрьский день 90-го года, на публичной лекции в Женеве он говорил именно такие раздражающие вещи, правда которых становилась ясна много позднее.
"Раньше меня в Советском Союзе не печатали, - рассказывал Зиновьев, - Почему? Потому, что не было свободы. Теперь они говорят, что у них есть свобода, но меня все равно не печатают. Почему? – Теперь у них нет бумаги! Так какая же это свобода, если нет бумаги?! И что это у них за свобода, когда, чего ни хватишься, ничего у них нет?".
Какая же это свобода, если нет бумаги?
"Вот, все хотят выйти из Советского Союза, Литва хочет, Армения хочет, Грузия хочет! Это еще ладно. Но ведь и Россия хочет выйти из Советского Союза! Да как же она сама из себя выйдет!?"
Как же России самой из себя выйти? Разве не это сейчас наш вопрос из вопросов?
"Там они идиотский план придумали: как за 500 дней сотворить новую Россию! Вы представляете? За 500 дней! Я вам лучше план предложу: как за 6 дней Россию уничтожить. Бог за 6 дней Землю сотворил, а я могу за 6 дней ее уничтожить! Слушайте. В первый день продать всю твердь земную, все поля, луга, степи, горы. Во второй день продать все моря, реки и озера. В третий день продать все воздушное пространство. В четвертый день продать все космическое пространство. На пятый день продать все растения и животных. На шестой день продать всех людишек. А на седьмой день – отобрать все обратно!!"
Все, все предвидел…
Потом, сидя в женевском кабачке, Зиновьев продолжал: "Вам только кажется, что Советский Союз изменился. Он такой же. Например, что они мне с паспортом устроили. Сначала они меня выслали и лишили гражданства, не спросив. Теперь у вас наступила демократия. Поэтому мне вернули гражданство, опять не спросив. А ведь у меня уже немецкое гражданство! А Германия не допускает двойного гражданства! Мне приходится за свои деньги нанимать адвокатов, чтобы решить проблему".
Наше застолье шло к концу, и Зиновьев вдруг пригласил меня к себе в гостиницу продолжить вечер. Я понял, что наступил момент истины. Вот! – подумал я, - сейчас мы сядем в тишине, с бокалами виски, и поговорим нормально, без позерства и выкаблучивания. Без его колючести. Друзья попрощались и разъехались, и мы остались с Зиновьевым вдвоем посереди ночи на каком-то женевском бульваре. – "А где же дамы?! - вдруг изумился профессор, - Почему же они все уехали?!" - Тут Зиновьев снова увидел меня: "Что ж, рад был вечеру, до следующей встречи, пока!"
Не зная, смеяться или плакать, я потащился по позднему времени пешком на край города переночевать у друзей. В тот год Александру Зиновьеву исполнилось 68, и у него только что родилась четвертая дочь.
Вскоре я напечатал в одной швейцарской газете статью об Александре Зиновьеве: "Парадоксы профессора Зиновьева". Среди прочего, я написал о том, что в русской эмиграции есть два великих имени – Солженицын и Зиновьев, но, как это часто водится в эмиграции, эти два столпа мысли друг друга терпеть не могут: Зиновьев не упускал случая в любых телеинтервью лягнуть Солженицына. Позже, в Париже, мне случилось показать эту статью переводчице Зиновьева, красотке и умнице. Переводчица возразила и рассказала, как однажды Зиновьева пригласил мэр Бордо, устроив в его честь большой прием. - "Представляешь, в самом начале приема какой-то идиот так и спросил Зиновьева, почему он не любит Солженицына, - рассказала переводчица, - О, если бы он догадывался, чем это кончится! Зиновьев поймал его за пуговицу и, держа одной рукой, а с помощью другой – напиваясь, все время, что шел прием, рассказывал ему, почему он ненавидит Солженицына. Через три часа, оттолкнув от себя полумертвое тело, Зиновьев наклонился ко мне, совершенно пьяный, и сказал: а на самом деле, я Солженицына очень люблю".
Александр Зиновьев - это человек, который вне системы, но который сам полагал быть системой для других. Он, как известно, объявил себя отдельным государством. Не знаю, удалось ли кому-нибудь, кроме самого Зиновьева, обозреть воистину бескрайние пределы этого государства.
Он относится к породе очень редких, штучных людей, гораздо более индивидуальных, чем яйца Фаберже. Только тем эти люди похожи друг на друга, что ни на кого не похожи. С них нельзя брать пример, у них бесполезно учиться. Ими следует восхищаться, а равно преследовать и запрещать как за совершенно невозможное вольномыслие, так, одновременно, за суровость и фанатизм. Это та порода людей, к которой относятся Эразм Роттердамский, Вольтер, Протопоп Аввакум, ну, может быть, еще Лютер с его киданием чернильницы в черта. Ах, сколько чернильниц за свою жизнь запустил Александр Зиновьев!
2006-2007 гг
по материалам http://www.nazlobu.ru/publications/article1873.htm
Версия для печати
